Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Как «чужой век заедали», и Почему в старину было так много стариков-нищих.

Память так устроена: чем дальше прошлое, тем оно было светлее, добрее и сердцу милее. Это действует не только с отдельными людьми, но и с народами. Каждый, например, уверен, что в старину к дедушкам и бабушкам относились с особой почтительностью. Но лубочная картинка рассыпается, стоит почитать классиков литературы и этнографов: не так всё просто было в старину со стариками.


Возраст почётен, пока ты в силе

В патриархальной русской семье действительно возраст имел значение. «Ты не смеешь мне, старику, такого говорить» сказать можно было не только об откровенной дерзости: старший устанавливал, что можно сказать в его присутствии и что нельзя. Славянофилы воспевали картину, в которой во главе семьи стоит седобородый старец, накопивший за годы жизни особенную мудрость.

В некотором роде так и было. Главой семьи обычно был дед или даже прадед, чья седая борода подтверждала и подчёркивала его статус. Самая старшая женщина в семье тоже апеллировала к своему возрасту, управляя прочими или даже помыкая ими. Особенное внимание любители лубочных представлений о семье, описывая чистый и ладный крестьянский быт, уделяли тому, какими силой и здоровьем пышут старики. Но ведь даже если бы они жили до ста лет — обычная для любого человека природная дряхлость настигала бы их рано или поздно. Куда же девались старцы слепые, сгорбившиеся, с медленными ногами и плохим слухом, которые должны были бы время от времени оказываться во главе семьи?

Ответ легко найти в русской литературе прошлых веков — и так же легко его пропускают мимо глаз. Помните, например, рассказ для детей, где старика держали за печью и кормили из лоханки? По сюжету его сын и невестка устыдились, когда внучок стал рассуждать, что позже так же поступит с родителями. На деле мало кого брал стыд. Уважение старикам очень часто оказывали, только пока они были в силе, могли выполнять тяжёлую деревенскую работу. Теряющие силы дедушки и бабушки смещались с места главных в семье, их мнения никто не спрашивал, а сами они очень боялись показаться ненужными и хватались за любую мелкую работу. Тому были серьёзные причины.

Откуда на дорогах столько странничков

На страницах старых книг бесконечной чередой проходят старики-страннички и старики-нищие. Первые ходят от города к городу и, главное, от монастыря к монастырю, вторые могут просить подаяния только в нескольких деревнях по кругу или только в одном городе. Эти явления — две стороны одной монеты. Увы, но во многих деревнях, когда дед или бабушка признавались слишком слабыми, чтобы быть полезными, начинался процесс выживания.

В лучшем случае старику подавали еду отдельно, более скудную, и то и дело спрашивали, когда же он умрёт вместо того, чтобы всё есть да есть. Такая жестокость шла не от природной испорченности — жизнь в деревнях представляла из себя бесконечную борьбу за пропитание. Может быть, отсюда сложилось суеверие, что слишком долго живущий человек «чужой век заедает» – то есть отнимает чужие года жизни.

Это суеверие порой приводило к тому, что старикам, растерявшим силу и здоровье, запрещали входить в «жилую» часть дома, за матицу, женщины семьи переставали им стирать одежду, ночевать старикам приходилось в сенях или на лавке у двери. В чуть более лучшем положении часто оказывались женщины, по крайней мере те из них, кому в молодости удалось наткать полотна себе на старость побольше — этим занимались все молодые женщины и девушки. Полотно, натканное в молодости, старуха постепенно продавала и на эти скромные деньги жила, покупая себе нормальную еду. Кроме того, старухи часто хотя бы кое-как, но обстирывали себя сами — старики этого не умели и даже не представляли, что могли бы это сделать.

В наихудшем случае стариков буквально выживали и выгоняли из дома. Они могли начать ходить от монастыря к монастырю под предлогом замаливания грехов — при многих монастырях были бесплатные трапезные и гостевые дома для паломников, в которых, однако, нельзя было оставаться подолгу. Другие просто принимались просить Христа ради, не утруждая себя видимостью паломничества. Странники милостыню по пути тоже принимали. Так по пути старики и находили смерть: от усталости, недоедания, болезни, непогоды или диких зверей.

Так было почти везде

В дохристианские времена, судя по обрывкам информации в песнях, сказках и другом зафиксированном фольклоре, стариков, потерявших силу, и вовсе умерщвляли — священство запретило геронтоцид наряду с царившим инфантицидом, когда от ребёнка в неурожайный год избавлялись, как от лишнего рта. Речь идёт не только о восточнославянских землях, но и о Европе: в немецком, французском, скандинавском фольклоре можно обнаружить всё те же мотивы и сюжеты.

В немецких землях выживание стариков взрослыми детьми из домов было настолько обычным делом, что в восемнадцатом-девятнадцатом веках повсеместно заключались специальные договоры: по ним старики уходили в какую-нибудь хижину недалеко от своего бывшего дома, оставляя хозяйство взрослому сыну, а взамен получали определённое количество еды, табака и чая. Над договорами порой шёл ожесточённый торг, и судебные дела по неисполнению таких договоров тоже известны.

В английских семьях потерявших способность работать на семью пожилых людей отводили в богадельни, в работные дома (если старики могли ещё выполнять хотя бы очень простую монотонную работу). В Скандинавии пожилой человек, в здравом уме, но потерявший силы, мог сам уйти зимой в лес: замёрзнуть в снегу — смерть почти что лёгкая. Известны случаи, когда сжигали как ведьм очень старых женщин: ведь так долго жить можно только за счёт чужих жизней, которые отнимаешь колдовством.
https://vk.com/wall-68995594_241508

Россия, которую мы потеряли

Послушание крепостных рабов.

Печатается по: Рус. архив. 1901. Кн. 1. Вып. 4. (Под заглавием «Воспоминания крепостной старушки А.Г. Хрущовой».)
«Ну, дядя Григорий, недобрую весть я принес тебе. Сейчас получен мною от барина приказ: немедленно привезти к нему твою Дуняшку. Там, слышь, бают, что он проиграл ее в карты другому барину». Одно мгновение все смотрят на него, разинув рты. Потом подымается горький плач, сбегается вся деревня, и начинают причитать надо мной как над покойницей. Судьба сразу дала мне понять, что я не батюшкина и не матушкина, но барская и что наш барин, живя от нас за сотни верст, помнит всех своих крепостных, не исключая и ребятишек. Но барской воле противиться нельзя, от господ некуда убежать и спрятаться, и потому, снарядив меня бедную, отдали старосте. Оторвали меня малую от родителей и насильно повезли в неволю. Дорогою я плакала, а встречные с нами сильно негодовали на господ.
Приехав в Ярославль, мы узнали, что я проиграна господину Шестакову, Гавриилу Даниловичу, жившему на Духовской улице в собственном доме. Вот я стою пред страшным барином; староста толкает меня в бок, говоря: «Кланяйся господам в ножки и целуй у них ручки». Барин же, указывая на молодую женщину, говорит: «Вот, Дуняшка, твоя барыня; слушайся ее». Барыню мою звали Феофания Федоровна.

Однажды вызывают меня во двор, говоря, что там меня спрашивает незнакомая женщина. И какова же была моя радость, когда я увидала пред собой мою матушку! Мы так и замерли в объятиях, обливая одна другую слезами. Материнское сердце не выдержало неизвестности о моем житье: она отпросилась у мужа и старосты и пошла пешком меня проведать. С дозволения моих господ, она временно поселилась в нашей людской, но видалась со мной только урывками, так как обе мы были заняты. Она добровольно помогала в работах нашей прислуге, чтобы избегнуть упрека в дармоедстве и выказать себя отличною работницей, в надежде этим соблазнить моих господ на покупку ее с семьею. Когда о трудовых ее подвигах и кротком нраве доложили барыне, та высказала именно такое желание; но, к несчастью, наш барин запросил такую огромную цену, что поневоле пришлось отказаться от надежды вновь соединить нашу семью под одною властью. Когда не сбылась эта ненадолго нам блеснувшая надежда, мать моя простилась со мной навсегда, успокоенная уверенностью, что я живу у хороших людей.

Леонтий Автономов.

Божиим милосердием облагодетельствованного Леонтия Автономова сына Травина, уроженца из бедного состояния родителей, происшедшего в достоинство благородства, бывшие с 1741 г. в жизни его обстоятельства и приключения, для сведения и пользы собственно потомкам его описанные самим им

Печатается по: Труды Псковского археологического общества. 1913—1914. Вып. 10. С. 25—429. Вступ. статья и публ. Л.И. Софийского. Воспоминания были переизданы (с некоторыми сокращениями и изменениями): Травин Леонтий. Записки / Худ. А. Стройло. Вступ. статья В.В. Кожинова. Послесловие В.Я. Курбатова. Псков: Сельцо Михайловское, 1998.

Я уже говорил, что окружные деревни были с нами одной вотчины и что в старину при первом после князя Репнина владельце-откупщике все мы гонялись на фабричную работу. По второму разделу двадцать три деревни с бумажною фабрикой, всего около тысячи шестисот ревизских душ, достались племяннику нашего барина, который в 1818 году продал все имение одному князю по фамилии *. Впоследствии времени, находясь даже в крепостном еще звании, крестьяне тамошние имели довольное благосостояние.
Не то было тридцать—сорок лет назад. Тогда они управлялись наемным фабричным немецким начальством, которое притесняло их всячески, кроме поборов, прибегая и к нравственному насилию, так что понемногу начинал искореняться порядок добровольных брачных союзов, а почти все они заключались по наряду заводской конторы. Назначали для этого одно время в году и по особому списку вызывали в контору женихов и невест. Там по личному указанию немца-управляющего составлялись пары и под надзором конторских служителей прямо отправлялись в церковь, где и венчались по нескольку вдруг. Склонности и желания не спрашивалось.
По долгом времени такой горести, из общего продолжительного ропота возникли письменные жалобы крестьян к самому помещику, который на беду не обратил на них внимания, а вверился управляющему и, не разобрав, Дозволил ему «проучить» всех просителей домашним образом.
И пошла потеха: каждодневная жестокая порка. Терпение наконец истощилось. В 1829 году почти все деревни без зову собрались к заводской конторе спросить этого басурмана, за что такое тиранство? Хитрый немец, увидев большую толпу, сметил, в чем дело. Объяснился бы он да показал господский приказ самого барина, тем и прекратил бы негодование.

Пошла страшная кутерьма. Целый батальон поселился у крестьян, властно распоряжаясь их хозяйством. Потом, помню, в июне месяце, в ближайшую к нашему селу деревню согнали всех окрестных жителей и оцепили. Я сам был свидетелем. Сделали круг посторонних зрителей, посредине начальство, поодаль — два палача. И более ста человек, кто помоложе, наказаны плетьми. Все, осенив себя крестным знамением, безропотно терпели истязание. Крепкого сложения люди, охраняя слабых, сами выступали вперед. Бабы жалобно кричали, дети плакали. Не имею способности передать виденное... Само начальство (кроме одного только исправника) отворачивалось и смотрело вниз.

ТИПОВЫЕ СЕРИИ ЖИЛЫХ ДОМОВ


Вражьи языки любят ругать всё, что связано с нашим народом. В этом нет ничего нового. Дома, в которых живёт большинство из нас, тоже стали объектами их злостных нападок и уколов. Серые, душные, холодные, унылые дома. Хрущёвки, панельки, муравейники, построенные в спешке, с максимальной дешевизной, жертвуя комфортом будущих жителей. Дряблые, усталые заполонили они собой города и поселения, нигде от них нет спасения, не спрятаться от их монотонной гаммы. За что их вообще можно любить?

Не оправдывая реальных проблем и недостатков советской архитектуры, заявляю: хрущёвки — это лучшее, что случалось с Россией.

Дома, воздвигнутые вместо пыльных, голодных послевоенных руин, показали, как в совершенно бедственных условиях нужно решать жилищный вопрос. Они стали бинтом и жгутом истекающей горем страны. Но на этом хрущёвки решили не останавливаться. Они посчитали, что необходимо пройти не только через боль и страх, но ещё и через пределы человеческих возможностей.

Дома, поставленные на сваи, стали нависать над вечно холодной землей, в которой ничего не может прорасти, на которой не просто жить, но выживать невыносимо. Теперь же свет их окон заменяет людям этих далёких земель солнце. Они служат маяком в долгие морозные метели.
Спасибо им за это.

Ещё эти жилые дома пришли добрым гостем к далёким континентам и островам. Они отдали себя безвозмездно, понимая, что остаток жизни проведут вдалеке от Родины, хоть и на службе у ней. Их приняли с большим удовольствием.

Хрущёвки стали символом человеческой упрямства, духа, силы, верности. Символом собственной эпохи. Много за свою работу они не просили, редкого и дешевого макияжа сполна хватало.

Серость панельных сооружений стала затмевать яркий свет мечтательной одноэтажной Америки, романтичных переулков Парижа, солнечных курортов. Унылость этих домов смогла перебороть даже манящие воспоминания о прошлом, некогда тоже одноэтажном и романтичном.

Сейчас хрущёвки переживают не лучшие времена. Их достижения забыты. Рассыпаются подъезды, как рассыпался их создатель. Взрываются квартиры и подвалы, иногда — специально, иногда — случайно. Они терпят унижения и издевательства, становясь полотнами для вандалов, а в худших случаях — целями артиллерийских фугасов.

Дома стали другим символом: символом всего ненавистного не только для вражьих языков, но и для обывателей-конформистов. За это мы им тоже должны быть благодарны.
Эти серые, холодные, унылые дома обязательно справятся.

Они нас всех переживут.

Ян Петров

(Тотальная Мобилизация, №41)